Российская академия художеств Структура Состав Президент Президиум Российской академии художеств Официальные документы Противодействие коррупции Награды Памятные даты Юбилейные даты 250-летие Академии Императорские мастерские Проекты

ФАТКУЛИН Масут Махмудович



Живописец, художник монументально-декоративного искусства
Родился 24.04.1949 г. Живет и работает в Москве.
Академик Российской академии художеств (Отделение искусствознания и художественной критики, 2012) 
Член Президиума Российской академии художеств.

Медаль ордена «За заслуги перед Отечеством II степени» (2002); Орден Дружбы (2006)

Кандидат юридических наук ( 2006); Почетный гражданин города Карши, Узбекистан (2007).
Член Союза художников СССР (1977), член Союза художников России (1973), член Московского союза художников (1993), Почетный профессор Национального института искусств и дизайна им. К.Бехзода, г. Ташкент, Узбекистан (2003), Почетный профессор Университета Сока, г. Токио, Япония (2005), Почетный профессор Государственного института искусства и культуры им. М.Уйгура, г. Ташкент, Узбекистан (2006), Иностранный член Академии художеств Узбекистана (2008), Иностранный член Академии искусств Украины (2013).

Окончил Ташкентский театрально-художественный институт им. А.Н. Островского, художник монументально-декоративного искусства (мастерская проф. В.И. Жмакина), (1993); Российская Академия государственной службы при Президенте Российской Федерации, юриспруденция (2001).

Основные произведения: «Зимние узоры». (1974. Холст, масло. 80х100); «Кувинские гранаты». (1976. Холст, масло. 80х100); «Завтрак».( 1981. Холст, масло. 100х100); «Два Героя. Под мирным небом».( 1984. Холст, масло. 120х80);     «В.И. Ленин. Заря нового дня». (1987. Холст, масло. 225х110); «Сухие травы». (1989. Холст, масло. 100х80); «Весна. Автопортрет».( 1984–2012. Холст, масло. 80х80); «Портрет Гульнары Каримовой».(2013. Холст, масло. 100х80); «В.В. Путин. Инаугурация».(2014. Холст, масло. 200х100); Серия портретов мировых лидеров (В.В. Путин, Д.А. Медведев, Си Цзиньпин, Б.Обама, А.Меркель, Д.Кэмерон и др. (2014. Холст, масло. 80х60).

Заведующий кафедрой ЮНЕСКО Национального института искусств и дизайна имени К. Бехзада, Ташкент, Узбекистан.

Председатель исполкома Международной конфедерации союзов художников (с 1992), Сопредседатель Ассоциации международных творческих общественных объединений деятелей культуры и искусства «Координационный совет», член Совета по культурному сотрудничеству государств-участников СНГ (с 1995).
Юбилейная медаль «В память 850-летия Москвы» (1998);   

Награды: Премия Ленинского комсомола Узбекистана (1978); знак Министерства культуры РФ «За достижения в культуре» (1999).
Юбилейная медаль «В память 850-летия Москвы» (1998);Золотая медаль Российской академии художеств (2009); Золотая медаль Академии художеств Узбекистана (2009); Золотая медаль «За заслуги перед Академией» Российской академии художеств (2014).

В 1992 году стал инициатором создания Международной конфедерации союзов художников как правопреемника Союза художников СССР, с этого же года – бессменный Председатель исполкома Международной конфедерации союзов художников.

В 2014 году организовал представительное участие произведений из коллекции МКСХ на выставке аукционного дома Sotheby’s в Лондоне

Издания о жизни и творчестве М.М. Фаткулина
Юрий Подпоренко. Self-made по-русски, и ли сотворивший себя для других. Масту Фаткулин на фоне эпохи перемен. Издательство «Галарт», Москва, 2009.
МАСУТ ФАТКУЛИН. Альбом (на русск. и англ. яз.). Составитель Ю.В. Подпоренко. Приветствие М. Полтимора, вступительные статьи Ю.Подпоренко, А. Якимовича. Издательство «Галарт», Москва, 2014.





Максим и Масут. Два лица одного художника


Масут Махмудович Фаткулин – сильная и цельная натура, но случилось так, что жизнь и судьба заставили его воплотиться в нескольких лицах. По своему психотипу он решительно не похож на столичного художника. О нем правильно говорят, что он есть «человек сам себя сделавший», self-made man. Он пробивал свой путь в обществе и искусстве с немалым трудом. Преодолевал телесные слабости и опасные болезни, справлялся с личными и семейными трагедиями, выбивался из социальных низов в артистическую элиту своим умом, напором, и творческим горением, и дипломатическим подходом. Он реализовал  себя разными способами.

Как бы то ни было, школа жизни была к нему строга и придирчива. То, что художникам столичным давалось почти что само собою, он вырывал или с мягкой настойчивостью извлекал  из рук не всегда благосклонной судьбы. Иногда она ему даже как будто улыбалась. Мы все знаем, что улыбки Фортуны много обещают, но несут в себе и немалые опасности. Она и подарит удачу, и потребует возмещения с лихвой.

Отныне биографы будут повторять, что Фаткулин оказался в нужное время в нужном месте, и оттого попал в первые ряды новой российской элиты. На подъеме своих сил он стал одним из руководителей новых творческих институций России, которые сегодня ответственны за международную деятельность наших творческих союзов. Легко взять в руки то, что само идет в руки. Так обычно говорят о власти. В переломные времена она словно сама ищет, кому бы отдаться. Потом уже наступают другие времена, и надо её, эту суверенную силу, удерживать,  культивировать, укреплять, лелеять, контролировать. Тут уже нужна железная воля, дипломатическая гибкость, психологическая проницательность, юридические познания и прочие добродетели (они же пороки) человека политического. Свои прерогативы наш герой получил не то что случайно, но вряд ли предсказуемо. Получив однажды, держал в руках уверенно.

Фаткулин с лукавой скромностью именует сам себя администратором. Но окружающие понимают, что он сегодня есть величина именно политическая, уже по той причине, что никто его не назначал на его посты. Он руководит хозяйством и деятельностью творческих союзов, будучи выборным деятелем и общественной фигурой.  Иначе говоря, с помощью экономических и правовых рычагов он воздействует на общественный климат и на положение творческого населения в государстве Российском, как и в его союзниках и партнерах.  Он – выдвиженец если не класса в марксистском смысле, то важной социальной группы людей. Той самой группы людей, которая в любом обществе  создает смыслы и ценности, и которая в новой России оказалась в нелегком положении. Одаренные свыше, обделенные в жизни, в разладе с самими собой.

Творческая биография  Фаткулина делится на три больших этапа. На каждом этапе жизни он выступает в отдельной ипостаси. Перед нами три лица Фаткулина. Одно из них широко известно. Сегодня Масут Махмудович – успешный руководитель большой творческой организации. Обаятельный собеседник, умелый рассказчик, превосходный переговорщик. Мастер логической аргументации и психологического воздействия. Это всё ему помогает управлять своими кадрами и ресурсами с высокой степенью эффективности.  Кто-нибудь уже сказал или подумал, что он сам сегодня не пишет картин и поставил под удар свой талант художника? Он долгое время переживал по этому поводу. Сегодня опять уже пишет кистью. Будем считать, что предыдущие полтора десятилетия он занимался жизнестроительством, как жанром или видом искусства. Он лепил, компоновал, подбирал оттенки, прорисовывал детали, намечал крупные массы, усиливал и смягчал контрасты,  но не на холсте, а в организации выставок, в сохранении музейных запасов, в устройстве инфраструктур. Арт-менеджмент требует артистизма и творческого начала от самого менеджера. Вспомним большие художественные проекты Рубенса, деятельность Дягилева, или такого комиссара по делам искусств, как Малевич.

Другой облик нашего героя известен не так широко, и сегодня его приходится реконструировать по отдельным фрагментам. Молодой и энергичный Максим Фаткулин (так он именовался в те годы) был хорошо известен в Союзе художников Узбекистана советского времени. Он руководил Ферганским отделением этого мощнейшего из азиатских Союзов в последние полтора десятка лет жизни самой странной страны двадцатого века, и явно обещал превратиться в номенклатурную величину советского типа. Как известно, крупные художники в СССР становились государственными людьми в своеобразной системе феодального социализма.

Третье лицо сегодня известно только немногим. Оно только начинает проявляться в нашей новейшей реальности. Новый художник Масут Фаткулин опять берется за кисть после полутора с лишком десятков лет политической и административной работы в Москве. И он явно выбирает новый путь в искусстве, основываясь на том фундаменте, который был у прежнего художника, у Максима Фаткулина.

Мы знаем о том, каков был художник Максим. И только еще начинаем понемногу догадываться о том, каким станет рождающийся на наших глазах живописец  Масут Фаткулин. Тут нам придется ограничиваться вопросами и гипотезами.

Три десятка лет тому назад достиг расцвета незаурядный дар молодого Максима. Он был энтузиастом живописного дела  и особого рода максималистом, но не таким, который рвет на себе рубашку и делает эффектные жесты, а таким, который просчитывает и прогнозирует развитие событий и работает на успех самоотверженно и прагматично. Он был художник страсти и расчета одновременно. Притом он был не из тех провинциалов, которые рвутся в столицу. Он был дальновиднее и прагматичнее обычных карьеристов. Около двадцати лет он провел в Ташкенте и Фергане, и в эти годы он оттачивал и углублял свой художественный потенциал. Не рвался в столицы, а вырабатывал  особый изобразительный язык.

Его полотна ферганских лет обладают своими специфическими  свойствами и достоинствами. Наши московские идеи, наши столичные коллизии были ему чужды. Московские  художники послевоенных поколений  лет стремились высказаться об экзистенциальной тревоге, о странностях нашей истории, о тупиках нашего бытия. В Москве  искусство было направлено на философию истории, на смыслы нашего общественного устройства.  Диковинны были итоги развития страны, и сочетание бредовости и смысла в нашей жизни становилось невыносимым, а выход  не находился. Когда же новый путь нашелся, он оказался труднейшим испытанием. Но до этого надо еще было дожить.

Максим Фаткулин,  художник благословенной Ферганы,  хотел высказаться о другом: о громадности и великолепии самой жизни, природных стихий, субстанций бытия. Его волновали материи и плоды земной жизни, вещи человеческого обихода. Притом он состоял на службе социализма, а говоря прозаично – писал картины по заказам советской системы и поставлял живописную продукцию для клубов, контор и столовых. Этот необычный молодой человек семидесятых годов и успешный член творческого Союза восьмидесятых годов создал свой мир, и с наивной упертостью фанатика повторял, что лучшие живописцы всех времен и народов писали по заказу, а получались шедевры. Он верил в то, что в далекой провинции, вдали от столиц империи он сумеет справиться с той же задачей. Насколько это вообще могло получиться в таких условиях в те времена?

Под небом Ферганской долины молодой художник Максим предавался натурфилософии и создавал свою мифологию мироздания. Способен ли он был сам осознавать свои собственные глубинные устремления?

Талантливые художники не часто бывают способны к самоанализу. Но Максим всегда был почитателем знания и ревностным читателем книг. Русская литература, которую он осваивал с жадностью, внятно высказалась о космологичности культуры и искусства России, а искусство от Александра Иванова до Петрова-Водкина блистательно подтверждало эту теорию. Замечательный мастер Александр Волков перевел магию и мощь Средней Азии в формы европейской станковой картины. Послевоенные поколения живописцев Узбекистана, Казахстана, Киргизии подхватили синтетическую евразийскую натурфилософию под маркой национальных школ. Кто-кто, а Максим, при всем своем темпераменте, обладал даром рефлексии.

Рационально мыслить об иррациональном – задача, казалось бы, невозможная. Картина должна заколдовывать и обжигать, ошарашивать и пронизывать своими токами и излучениями, идущими из глубин вселенской материи. Художник не на себя одного замыкает токи творчества. Он подключен к великой системе бытия. Таков был принцип Максима в те годы. С середины 1970-х годов по конец 1980-х было написано множество натюрмортов,  часть из которых доступна сегодня, а остальные то ли будут найдены в будущем, то ли утонут в водоворотах жизни и истории. Виртуозный, но еще отчасти ученический «Натюрморт с кинжалом»  старательно разворачивает перед нами всю шкалу умений и достоинств начинающего мастера. Он буквально взывает к нам: Посмотрите, какой я умелый! Я и это умею, и это умею!  И в самом деле, умелец отменный. Он способен передать блеск полированных медных пластин, складки полотняной скатерти, и хрустальное стекло, и серебряный поднос, и глиняность кувшина, и прозрачность винограда. И увязать все эти дары бытия в единой, хорошо устроенной композиции.

Много наивного энтузиазма в этом избыточном живописном пиршестве, и не наступил еще этап зрелой сдержанности, но уже появляется главное. Художник как бы вспоминал о  великом наследии язычества в те годы. Максим поклонялся телесным и материальным свойствам вещей. И его столы и стулья, цветы и горшки, фрукты, покрывала и ковры и кувшины – это какие-то аватары духов бытия, покровителей плодородия, земледелия, домашнего быта и природных циклов.

Переход к более самостоятельному живописанию, к открытому цвету и энергичной фактуре, к контрастам и прочим проявлениям современной души происходит в натюрморте «Зимние узоры» 1974 года.  Задача ставится более строго и четко. Сопоставить холод зимы, морозные узоры на стекле и подмороженную раму окна, с зеленым миром жизни, с буйной домашней растительностью на подоконнике. Избирательно, расчетливо сочетаются зеленые фаткулинские тона с прохладными небесными и бирюзовыми. Отличный ученик превращается в зрелого мастера. Он уже понимает, что акценты красного в этой цветовой коллизии должны быть очень точечными, снайперски прицельными.  Мастер обуздывает себя и старается не переборщить – хотя напор и темперамент не спрячешь.

Задачи натюрморта не то что ограничиваются, но становятся более философскими. Иначе говоря, уравновешенно многогранными. «Бабушкины вещи» 1976 года – это своего рода алтарь или малое святилище родовой памяти. Иначе не скажешь об этом забавном старомодном столике с часами и занавесом позади. Настолько насытилась эта банальная мебель тяжелой гранатовой лавой темного горячего цвета, так завораживающе подмигивают взгляды и отражения летучей зеленой субстанции в окружающем пространстве, что сакральный смысл  бытового сюжета становится неотразимым. Память о роде и родоначальниках воплощается в этом некрупном полотне. Максим осваивает некоторые авангардные приемы, он движется полным ходом к своему тогдашнему «восточному экспрессионизму». Подобно большинству экспрессионистов прошлого и настоящего, он обращен к архаическому и доисторическому измерению. К своему собственному культу Большой Природы.

До нас дошли немногочисленные работы Максима в жанре чистого пейзажа. Это, прежде всего, «Весенняя гроза» и «Зима в Шахимардане». Два сравнительно небольшие полотна посвящены природным стихиям. Борются друг с другом силы порядка и опасные энергии творения. Геологические силы формируют горы, холод останавливает течение жизни, но остановить его невозможно. Не будет конца этому круговращению, этой вековечной драме. Пейзажи тогдашнего Фаткулина красноречивы, но его главным делом сделались и надолго оставались натюрморты.

Нетрудно догадаться, почему это так. Изображение вещей домашнего быта, плодов земли, цветов и прочих явлений и красот бытия исполняет важную роль в искусстве больших мастеров. Цветы и фрукты, кувшины и ковры, скатерти и тарелки – всё это можно видеть как планетарные образования. Но в этих сгустках природных сил воплощаются еще и силы истории, психологические излучения человеческих существ.   Вещи быта говорят о людях обычно не менее, чем лица и руки самих людей. Но вещи притом пришли из живой природы. В яблоке и цветке, плодах граната и стеклянной вазе сконцентрировались, ненадолго или надолго, элементарные частицы вселенской материи. О том догадывался уже Шарден, а выводы сделал Сезанн.

Философические рассуждения и великие имена вполне уместны перед лицом тех натюрмортов, которые молодой Максим писал в 1970-е и 1980-е годы. В них поначалу сильно чувствуется неистовство природных стихий. Ковры и драпировки текут, как раскаленная лава, а плоды граната пламенеют, как раскаленные камни, выброшенные из недр земли. Зеленые и голубые потоки холодной материи опасливо обтекают раскаленные узлы планетарного творения. Характерный «Ферганский натюрморт» тех лет к тому же и построен по принципу расходящихся лучей – как будто где-то родилось новое небесное тело, а его лучи задевают по дороге и силятся то ли разогреть, то ли расщепить другие небесные тела, именуемые Хурма, Гранат, Лепешка, Чайник.

Воспоминания о Книге Бытия на кухонном столе, или отголоски теории Большого взрыва и в дальнейшем просматриваются в натюрмортах тогдашнего Максима. Он быстро созревает, умудряется, формируется. Наивный восторг первооткрывателя облачается в умелые конструкции искушенного специалиста. В пределах натюрморта он ставит себе обширную философскую задачу. Показать необоримые и неконтролируемые силы природы, вечные стихии и сверхчеловеческие субстанции. Но сделать так, чтобы эта вольница удерживалась бы в равновесии и оставалась бы под контролем рационального начала. Кому по силам такая постановка творческой проблемы? Вопрос, в сущности, риторический.

По мере того, как молодой Максим матерел и созревал, он последовательно и систематично усложнял свой язык и расширял поле смыслов. Известный натюрморт с бронзовым кувшином стал на пороге 1980-х годов важным этапом развития. Там живописец доводит обилие и напряжение материальных субстанций до апогея. Цветастое покрывало с одной стороны и горящая алая ткань – с другой, и бирюза нижней драпировки, и синева блюда, и сполохи раскаленного металла в кожице фруктов и в поджаристой корочке восточного хлеба, и, наконец, подобный сказочному богатырю бронзовый кувшин, бесстрашно направляющийся в стремнину между драпировками – всё это складывается в захватывающую историю о неудержимой мощи и жизненном порыве. И о судьбе.

Всё сильнее ощущается в натюрмортах Максима строгая дисциплина  ума и вкуса. В нем вырабатывается подлинный перфекционист, властный повелитель своих художественных средств. Он не боится вызывать к жизни буйные энергии природы,  извержения подсознания и планетарные факторы. Ему не  боязно иметь дело с духами природы, он придумывает и находит формулы и сценарии для их игры на сцене его театра. Тяжелые фиолетовые георгины в натюрморте 1978 года не могли бы никак существовать на прозрачном серебристом фоне, но устойчивая синяя ваза властно удерживает эту тяжелую ударную силу в упорядоченной композиции. Пестрые хризантемы в натюрморте 1984 года беспокойно разбегаются в пространстве и словно отдают ему частицы своих цветовых вспышек, и в фоне уже мерцают красноватые и золотистые и фиолетовые оттенки. Только строгий квадратный формат картины способен удержать этот праздничный салют в рамках разумной целесообразности.

Дошедшие до нас два десятка натюрмортов тогдашнего Максима, превращавшегося в зрелого мастера, свидетельствуют о том, что приходит период властного и умелого обращения с трудными задачами живописца. Удержать вместе и соединить в единое целое противоречивые намерения вещей и сущностей бытия – такое под силу только большим политическим деятелям и классикам искусства. Расставить вещи и цветы пошире, устроить оживленную сцену с многими актерами, но удержать их в едином пространстве посредством единого тона – это один способ владеть ситуацией. Другой способ – строго симметрично организовать немногих участников зрелища и позволить им некоторое своеволие только в деталях и оттенках. Много существует способов у художника управляться со своими действующими лицами. Еще приходится думать о том, чтобы контроль всевидящего режиссера не подавил бы жизненные силы  цветов, драпировок, плодов. Они должны жить свободной жизнью в рамках устроенной мастером мизансцены. Излишний диктат задушит их.

В конце этого периода развития молодой классик Максим может позволить себе самые рискованные эксперименты. Он делает свои «белые натюрморты», разворачивая перед нашими глазами богатый регистр белых обоев и белых цветов, белых ваз и драпировок. Целый мир оттенков белого, этого опаснейшего для живописца цвета (почти такого же неуправляемого, как насыщенный черный) налицо в «Белых хризантемах» 1989 года. Сверкающая изумрудной зеленью ваза на теплом «загорелом» дереве старого столика не разрывает эту полифонию белых тонов. Ибо умница Максим, как хороший шахматист, прикрывает опасные места стройными телами белых вазочек и небрежно положенной полупрозрачной тканью. И как бы с лукавой иронией располагает рядом со сверкающим зеленью корпусом вазы изысканную раковину в стиле рококо, с игривой соблазнительной сердцевиной розовато-золотистых тонов. На что намекает, что он нам обещает, куда зовет? Или он загадочно, иронически улыбается, разворачивая перед нами свои новые умения?

Подтексты и загадочные аллюзии, насмешливые улыбки и прочие тонкие материи начинают как бы сами собой образовываться в живописи фаткулинских картин. В натюрморте 1987 года «Гладиолусы и георгины» едва намеченные прозрачными мазками листочки словно тянутся к окну, а с другой стороны их антиподы стремятся к занавеске, закрывающей тенистый угол комнаты. Таинственность «Лунного натюрморта»  (1986) сюжетно объяснима состоянием лунной ночи, но в других случаях странности, взволнованность и возбужденность состояния намекают на что-то такое, о чем сказать невозможно – а умолчать не получается. О чем говорит странное призрачное свечение в «Пестрых георгинах» 1987 года? Что за свет освещает верхнюю часть букета в натюрморте «Сумерки», где снизу возникает какая-то волна невнятного тумана? В этих вещах сорокалетнего мастера вряд ли можно предполагать какие-нибудь случайности или непредвиденные промашки. Он писал свои картины с упоением и энтузиазмом,  но это творческое самозабвение явно не мешало ему контролировать себя и сознательно добиваться своих целей.

Какие именно цели начинают перед ним вырисовываться  в годы перемен, около 1990 года, когда жизнь людей менялась, и художник Максим сознательно и полностью включился в общественную деятельность и перестройку системы?

Некоторые его натюрморты тех лет сегодня воспринимаются, как своего рода прощание с прошлым. Например, «Сухие травы» 1989 года – своего рода образ осеннего подведения итогов.

Труднее будет понять его портреты тех лет. Не будем забывать, что заметный и заслуженный художник, отмеченный отличиями и выборными постами в самой крупной и весомой советской республике Средней Азии, был обязан по своему положению написать хоть несколько идеологически содержательных работ. Что-нибудь на тему героической истории страны, революционных традиций, великих людей советского пантеона.  Максим несколько раз писал идеологические композиции и портреты. Например, большой (в полный рост) портрет революционного поэта Хамзы, и столь же крупный портрет Ленина на фоне Красной площади (1986). С точки зрения партийных инстанций, можно было поставить невидимую галочку в невидимой, но важной графе «благонадежен».  Впрочем, если бы кураторы из органов умели видеть и соображать, они должны были бы обеспокоиться.

Разглядывая этого необычного Ленина в портретной композиции 1986 года, мы сегодня увидим странную фигуру почти космического пришельца, который облачен в приличный костюм с галстуком, и движется на нас механическим шагом, сканируя наши глаза строгим взглядом безошибочного оптического прибора. Тут не просто Ленин-вождь, и уж совсем не человек по имени В.И. Ульянов-Ленин. Это скорее существо, явившееся нам из глубин Вселенной и только что высадившееся на нашу планету, сферичность которой явственно обозначается под твердо ступающими ногами хорошо отлаженного пришельца. Храмы и башни Кремля не сильно выше его ростом, а огненные вихри за спиной то ли обозначают место посадки космического корабля, на котором прибыл посланец далеких миров, либо обещают нам, мягко выражаясь, большие перемены в будущем.

Сегодня мы наверняка видим в картинах прошедших десятилетий нечто такое, чего современники не видели, да и художники не подразумевали. Но предчувствие драмы и великих потрясений самым недвусмысленным образом отпечаталось в  знаменательном портрете вождя. Тому есть свидетельства и в автопортретах самого художника.

В середине 1980-х годов  появился большой автопортрет Максима в интерьере на фоне стены и каких-то комнатных растений, явно предназначенных для того, чтобы попасть в его очередной натюрморт. Окутанное дымкой лицо и как бы металлизованные формы фона создают впечатление сна наяву или, быть может, галлюцинации. Впрочем, судить о живописи и о смысле этого необычного автопортрета  крайне трудно, ибо холст надолго пропал из поля зрения художника и по иронии судьбы вернулся к нему спустя много лет в сильно поврежденном состоянии, а более всего пострадало лицо. Так случилось, что через тридцать лет после своего рождения автопортрет был фактически переписан автором. Как тут ни старайся воспроизвести первоначальный красочный слой, нет никакой уверенности в том, что нынешний холст близок к первоначальному. Быть может, замкнутое и отрешенное выражение лица этого сильного человека, словно спящего наяву в своей мастерской,  возникло «пост фактум», и оно окрашено не предчувствиями молодого Максима, а ретроспективным взглядом немолодого и умудренного жизнью  Масута…

Самый необычный как-бы-автопортрет художника, написанный в конце 20 века, создан рукой Максима. Он называется «Луна над городом», в нем запечатлена лунная ночь, увиденная сквозь открытое окно, а на подоконнике лежит магический кристалл – зеркальный шар для гаданий и экстрасенсорных экзерсисов. Там, в искривленном «пространстве Римана», живет крошечное отражение художника, который в своей мастерской стоит перед мольбертом. Колдовство, одним словом. Попытка узнать будущее, ощущая близость рокового края бездны, и грозных перемен, которые изменят линию судьбы художника.

Судьба поменяла  сцену действия, обстановку и окружение. Остался в прошлом мастер Максим, появился общественный деятель Масут Махмудович. Он нашел свое место в московских коридорах власти и испытал многое. Много лет спустя он возвращается к ремеслу живописца. Зачем это ему нужно, есть вопрос праздный. Он узнал за эти годы столько, сколько мало кто из нас успевает узнать и увидеть за всю жизнь. Жизненный опыт и понимание людей возросли до степени почти что ясновидения. Возможно, что это стало вознаграждением за тяжелые утраты его биографии, потерю близких людей и встречу с беспощадными реалиями новой России.

Мастер Масут начинает как бы с той точки, в которой молодой Максим приостановил свою кисть двадцать лет тому назад. Но приоритеты изменились. Натюрморт пока что не становится для него особо важным жанром, а когда он все-таки пишет натюрморт, то он делает это суховато, деловито и прагматично. Он как бы разминает пальцы для чего-то более для него важного. И скорее всего, он собирается все более основательно заняться портретом. И это не просто портреты частных людей, это портреты исторических личностей.

 В 2013 году возник большой портрет Гульнары Каримовой, любимой дочери многолетнего Президента Узбекистана Ислама Каримова.  Эта феерическая дочь Востока, ярко и шумно проявившая себя в политике, общественной деятельности, модных брендах, поп-культуре и классической музыке, словно впечатана в стену роскоши и великолепия. Со всех сторон окружают и словно держат её за плечи и руки изощренные узоры резьбы, чеканки и золота, плетения тканей и металлов. Ей и голову не повернуть, и остается только прижимать руки к телу, затянутому в  цветастое этническое платье, а лицо-маска застывает в гримасе. Гордыня, многознание, страдание, одиночество? Весь букет ощущений человека, с младых ногтей причастного к всесильной власти и к ощущению иллюзорности таковой. Она – почти родная сестра тех персонажей Кальдерона, которые открывают для себя парадокс власти, сформулированный большим мыслителем Испании: «Тот, кто властвует над всеми, становится рабом этих всех».

Итак, художник Масут ступил на опасную стезю парадного портрета. Она опасна для большого и честного художника, которому приходится пытаться сделать чудо: и правду сказать, и повелителя не прогневить. Да еще и свое мастерство не разменять на претензии текущего момента и его временщиков.

Лицо одного из первых политиков России, Дмитрия Медведева (портрет 2013 года) выступает на пестром фоне символов и эмблем государственной власти, но эта мешанина из складок знамени и златотканых перьев и когтей державного орла не дает ему покоя. По лицу этого добродушного и душевного человека беспокойно гуляют полутени и полусветы, и его прочная скульптурная лепка словно размывается изнутри какими-то нервными импульсами. Написать такой сложный психологический портрет высокопоставленной персоны вряд ли кому-нибудь другому удавалось в советской и  постсоветской России.

Совсем иначе написан такой же погрудный портрет Владимира Путина. Не шелохнется складка на пиджаке, не пробежит тень по щеке, а кирпично-красноватый фон лишь робко высветляется возле плеч и вокруг головы. Этот бледный и почти неподвижный лик, эти холодноватые светлые глаза создавали бы трудновыносимое выражение строгой замкнутости, если бы не едва заметный сдвиг головы. Он не из мрамора и не из металла, он чуть-чуть шевелится. И эта исчезающая нота вносит в портрет первого человека страны ноту щемящей недоговоренности. Каково ему там, внутри, в почти непроницаемой оболочке самодисциплины?

Художник Максим в свое время вглядывался в мир природы и в окружение человеческого существа. Художник Масут сегодня всматривается в людей власти, и ему дано понимать их. Куда придет его искусство впоследствии, о том скажет художественная летопись будущего.

Александр Якимович
доктор искусствоведения,
академик Российской Академии художеств








версия для печати